Яшка тоже поднимается, отступает подальше. Он своими боками знает, что отцу не долго и ударить, рука у него тяжелая. Не в драку же с ним полезешь. И Яшке уже не хочется ни спорить, ни возражать. Он вяло отвечает:

— Как уговорились, так и высказываюсь на собраниях.

— Как высказываешься?

— Отец, мол, сам по себе, а у меня своя жизнь. Я к отцову хозяйству не касаюсь. Не нынче-завтра из дома уйду.

— Так, так! — одобрительно кивает Филипп. — А еще что?

— А еще — заметку в стенгазету про кулаков написал. Ванюшке Чеботареву понравилась, похвалил. Только говорит — почему конкретных фактов не указал.

— Ф-фактов не надо. Без фактов лучше, — уже мягко говорит Филипп. — Про меня пока не п-пиши. Зачем набиваться, ес-сли не требуют.

Он подходит к сыну вплотную, обнимает, целует мокрыми мясистыми губами, из левого, зрячего глаза его течет слеза.

— Эх, сын, т-тяжело тебе задалось. А ты терпи. Зубами скрипи, а сам улыбайся.

Яшка украдкой вытирает губы после поцелуя.

— Я так и делаю.

— Ну, прощай. Я п-поехал.

— Прощай.

Филипп опять показывает на тот берег:

— Если, г-говорю, скушно будет, туда съезди.

Он грозит пальцем перед самым носом Яшки:

— Т-только — умненько!

— А ну ее, — морщится Яшка. — Нельзя с ней по-умному. Ей клятвы нужны да божба. Прямо припадочная какая-то!

— А ты лишнего-то не божись.

Медленно переступая, Филипп идет к своей лодке; долго влезает, креня борт. Потом снимает картуз, поддевку, аккуратно кладет на скамейку рядом с собой и берется за весла.

По-прежнему Анка сама ездит зажигать бакен. По-прежнему они с Яшкой ходят на озеро. Сколько уж вечеров там провели. Будто заколдовано все в этом глухом лесном углу. Темно на берегах, тенисто. Ветлы, согнувшись, мохнатыми своими руками стараются достать до дна, что-то шарят там, словно раков ищут. Освещена только середина озера. Там, под луною, в стоячей посеребренной воде плещутся, гулко бухают матерые щуки.

Но сегодня Яшку ничто не интересует. Он встревожен чем-то, часто привстает, оглядывается через плечо, словно беспокоясь, не стоит ли кто в темноте за деревьями, не слушает ли.

— Право же, пора идти, — с досадой говорит он Анке. — Как бы кто в палатку не забрался.

— Брось! Кому нужны твои пожитки?

— Спать пора, Анка! Завтра — к контрольному пароходу выезжать.

Она смеется густым, грудным смехом, в горле у нее будто камешки в воду булькают.

— Ну спи, дуралей. Положи голову мне на колени и спи. Жених тоже! Ведь и нам с дедом к пароходу надо…

Яшка пристально глядит на луну, видны крупные белки его глаз. Неожиданно он спрашивает:

— Помнишь, как ты меня толкнула?

— Помню. Ну, ну, лежи, я не буду больше, понял?

Но Яшка поднимает голову.

— А ты не считала, сколько раз еще меня толкала?

— Вот еще! Была охота. Разводи-ка лучше костерок, чтобы веселее было.

Яшка садится на корточки, ощупью складывает кучкой палочки, зажигает спичку и глухо говорит:

— А я считал… Ты знаешь, что я себе тогда сказал?..

Робко вспыхивает огонек, трепещет, будто крыло бабочки, освещает ближайшие травинки.

— Что ты сказал себе? — Голос у Анки слегка дрожит.

И тут Яшка, сам того не ожидая, жестко проговорил:

— Погоди, сказал я тогда, не придет ли, на Анкино горе, а на мою радость, такое время, когда она за мной будет бегать, а я буду толкаться.

Анка часто, отрывисто дышит. Ей не хватает воздуха. В ушах стоит звон. Озеро перед глазами кружится, словно охваченное водоворотом.

— Повтори, что ты сказал тогда?!

Яшка молчит. Анка встает, охватывает дерево руками и хриплым, чужим, нехорошим голосом говорит:

— Повтори, прошу!

Молчание. Тогда Анка идет прочь от озера. Идет, как слепая, протянув вперед руки, наталкиваясь на пни и сучья. Чем дальше уходит, тем медленнее и неувереннее делается ее шаг. Вот она остановилась и даже оглянулась. Яшка поправляет палкой разгорающийся костерок и вдруг вскидывает голову:

— Вернись! Я пошутил!

Девушка уходит тверже и увереннее.

Кровавыми ресницами солнце последний раз мигает над Волгой. В этот час от правого каменистого берега отчалила лодка. Плывет она медленно, словно раздумывая. С другого, песчаного, берега смотрят от палатки Яшка и Редедя. Когда лодка перевалила середину, Яшка, сопровождаемый собакой, не оглядываясь, быстро бежит к лесу. Анка поднимается из весел и что-то кричит, сложив руки рупором. Яшка и Редедя скрываются в лесу. Неуправляемая лодка, тихо и укоризненно покачиваясь, плывет вниз по течению.

С любимого бугорка спускается дед Назар, он ухмыляется в бороду:

— Ничего не вижу! Балуются ребятишки, черви козыри. Как маленькие щенки, скалят друг на дружку зубы. А хвостики-то их выдают, — хвостиками они так и виляют: чик-чик, чик-чик!

И дед водит перед глазами пальцем, то сгибая, то разгибая его.

В селе звонят к вечерне. Колокол, маленький, негромкий, разбито дребезжит, как треснувший чугун. Но по воде звуки разносятся далеко, сливаются в одну мерную волну.