— Всё так, клянусь! Век воли не видать! — добавил в отчаянии.

Благоухающий перегаром доктор философски заметил:

— Ну да, подсмалило его тебе, мужик. А на дурку не просись, раньше надо было косить, пока срок не нарезали.

Он сноровисто, невзирая на похмелье, обработал руку спиртом, наложил гипс на сломанное предплечье и добавил:

— Вот тебе гипс, а вот колёса, обезбол. И не жри сразу всё — околеешь. По две, утром и вечером.

После чего Вована из больнички изгнали.

Он наелся обезбола, заодно и успокоился. Лежал на нарах, потягивал чаёк и читал от скуки мифы, порой посматривая на руку. А может ему просто повезло, ток убил инфекцию, и теперь рука вернётся в норму? Только его надеждам не суждено было сбыться: к семи вечера палец опять заянтарел, начал желтеть с ногтя, затем прозрачность поднялась до самого сустава и поползла дальше, отбрасывая огненные блики, перебралась на кисть руки и безымянный, до сих пор украшенный обручальным кольцом. Чёртов палец Пандоры заразил всю кисть, а Вована, очевидно, ждала мучительная смерть.

Он снова надел перчатку, страдая от острого чувства горя, выпил жменю обезбола и вырубился. А утром оказалось, что рука больше не болит и гипс не нужен. Зато нужна рубашка с длинным рукавом — янтарная прозрачность переливалась уже у локтя.

Сусанна интуитивно чувствовала, что сорвала самый жирный куш, и волновалась.

— Куда её? — спросил физик Илья, закончив пятый по счёту спектральный анализ и кивая на глыбу. — Закроем в сейфе?

— Я заберу к себе, — без раздумий ответила Сусанна.

Конечно, потом придёт пора и сейфа за семью замками, но пока ей хотелось насладиться видом сокровища, осознанием его особенности. Кажется, Наполеон сказал, что богатство — не в обладании сокровищем, а в умении им воспользоваться, об этом также стоило как следует подумать.

Лаборант запечатал глыбу вакуумной плёнкой и на столике откатил в её апартаменты. Туда же отнесли забранные нерастраченные пробы, и весь остаток дня Сусанна провела с артефактом тет-а-тет, размышляя, как лучше распорядиться обретенной супер-водой. В конце концов, она может пустить в дело амниотическую жидкость из ванной, а эту, янтарную, бережно расходовать исключительно на себя.

— Меня не беспокоить до завтра, кто бы ни звонил, — велела она офису на втором этаже, и отключила телефон.

Потом застыла, не в силах оторвать взгляда от сокровища. То в свою очередь глядело на неё сетчатыми глазами богомола, ожидающего восхода солнца в янтарной вечности, среди бликов и пузырьков.

Её состояние было близко к медитации. Сусанна чувствовала, что в двух шагах от настоящей славы и открытия мирового уровня. Часть жидкости придётся извлечь для детального анализа и изучения. В деньгах она никогда не нуждалась и пользовалась всеми благами высокого положения, привыкла к ним, как к чему то вполне обычному, а вот войти в анналы истории удавалось не каждому из её круга. Оставалось определиться, наконец, с составом, но сперва провести последнюю биопробу, и она собиралась сделать это лично.

В закупоренной пробирке оставалась капля жидкости, её Сусанна набрала в пипетку и капнула в глаз, как делала в юности перед экзаменом или вечеринкой, только в тех каплях содержался фен, а в этих — продукт жизнедеятельности прионов, волшебное зелье. Глаз защипало и тут же прошло. Она взглянула в зеркало — ничего не изменилось. Глаз немного покраснел, не более, но, быть может потому, что она устала от бурных впечатлений дня. Сусанна зевнула.

— Надо подождать, — пояснила Лапушке, крутящейся под ногами, — эффект может припоздниться…

Она погладила питомицу и легла в свою огромную постель, устланную белоснежным шёлком, редким и дорогим. Мягкая струящаяся ткань обняла её тело нежнее, чем руки самой ласковой любовницы, она вздохнула и уснула с улыбкой под тихий гул системы климат контроля. Ей снились почести. Она спала глубоким сном. Так крепко, что не услышала треска первобытной смолы и громкого лая Лапушки.

Трещина прошла вдоль просверленного учёными тончайшего отверстия, и глыба раскололась пополам словно яблоко под давлением длинной хитиновой лапы. Древний как мир, живой как проклятье огромный богомол, выбрался из осколков странного, слишком прозрачного янтаря, завозился в луже драгоценной амниотической жидкости и поднялся на лапы. Его хитиновая броня, казалось, пропиталась огненной смолой и в свете ночника отблёскивала адским пламенем. Он спал, он ждал во сне, и те, для кого его плоть стала последним прибежищем в момент катастрофы, ждали вместе с ним.

Тогда, давно, а может и недавно, ведь время — ничто для живущих с начала времён, те успели создать кокон из смолы вокруг его хрупкой плоти, чтобы спасти свой Порядок всеобщего Правила. Тем не нужна была пища и воздух для дыхания, как примитивной органике, не нужна была пища, лишь энергия, они жили всегда и везде, а теперь заполняли собой каждый атом в спасительной плоти, диктовали каждый импульс её системам. Те уже давно не сталкивались с иными профилями, и вдруг оказалось, что органическая жизнь не погибла в катастрофе, а развилась, приняла новые формы, обрела новые версии. Мир стал другим слишком быстро и, — те сразу заметили — неПравильным. Его наполнили чужие энергии, с которыми этот Порядок ещё не сталкивался. Новые формы жизни нуждались в исПравлении, более того: мир нуждался, а те и были ПРАВИЛОМ.