— А мы как? На кого ты общину оставишь? — лапа сама по себе потянулась к яйцам и почесала их, отчего под шкурой разлился кувшин спасительных после стресса эндорфинов.

Да, дорогое письмо, я снова ходил с яйцами, в третий раз, причём опять с двумя. Очень Тенго плодовитой оказалась, я даже избегать её начал по примеру джентльменов, но не остерёгся, перебрав камышихи, к вящей радости дикарского сообщества. Младшие мои дети, Вова с Йосей, рождённые в озерной общине, уже ходили на задних лапах и перебрасывались искрами, больше в шутку, чем всерьёз, а старшие, Карл с Кларой, принесённые из первоприюта, давно на ласту стали, гоняли ящеров и даже подрабатывали на сборе улиток. В основном, конечно, гиперактивная Клара, в то время как Карл больше склонялся к созерцанию пузырьков и просмотру цефалотовых снов. Однако, оба являлись искрителями, о чём старейшины с гордостью транслировали во все другие общины, коих в радиусе кувшинки совета насчиталось шесть, а вообще в мировом яйце, по словам голосистой старейшины, было до сотни. Из всех шести пришёл запрос на искрителей, включая маленьких и не рождённых. Общины наперебой обещали прислать делегации шаманов и со всем комфортом принять к себе кого угодно, хоть самца, хоть самочку, в обмен обещали немеряно срать в наши цефалоты и самых редких домашних животных. В одной общине разводили кистепёрых рыб высокой жирности — те грозились одарить мальком, в другой — мелких ползучих тровантов, очень нужных в быту и религии, да что угодно за детей давали, только отпусти. И Клара была готова хоть сейчас пуститься в путь-дорогу, в то же время Карл умолял его не трогать. Рановато из гнезда выбираться, считал я, пусть хоть до пятнадцати лет в Бобике посидят. В общем, я уверенно шёл на почётного яйценосца по количеству и качеству потомства. Каждый встречный дакнус в лапы кланялся. Помрёт старейшина, родивший восьмерых, — и место моё. Но как я рожу без шаманки?! Нет, нет, не-е-ет, быть съеденным не хотелось…

— Хранители сказали, придёт другой шаман, — проскрипела Сью.

— Куда он придёт, скажи на милость? — воскликнул я. — Если поселение уйдёт под землю, как вы говорите, он что, к нам пробурится? Затем — откуда он придёт, если сверху развернётся апокалипсис?

— Хранители управят, — кивнула злодейка, как ни в чём не бывало продолжая складывать в сухой пузырь особые, изогнутые ракушки, очевидно пустые. Из них шаманка делала слуховые рожки для стариков. Носила такой рожок за ухом и она сама.

Глядя, как уверенно, хоть и медленно она перемещается по своему пупырчатому цефалоту, я задумался.

— А что Хранители говорят по поводу срока грядущего забурения? — спросил затем.

— От ка-та-клизма зависит. Может и на сто зимних солнц, — она пожала плечами. — Будешь себе лежать, чесать яйца и сновидеть кожаную чушь, как в конце прошлой зимы, когда ты всем приснил су-ухопутного монстра, да так, что жена усы спалила.

В самом деле, был грешок, примерно в марте я не удержался от пересмотра «Нечто», за что опять был руган всеми, на сей раз включая детишек, Тенго и моих джентльменов. Никому кино не понравилось, даже Карлу, а уж он смотреть что угодно готов.

— Обычная спячка, но длиною в сотню низких солнц? — уточнил я.

— Типа того. А как проснёшься — тут шаман и явится. Ну-у давай, плыви куда плыл, мне наследнику ещё яды заготовить надо и выпрямляющие водоросли. А то он придет с пустыми лапами и пустым домом.

Старая Сью и в самом деле померла на следующий день, предварительно оповестив каждого дакнуса в поселении. Легла у окна и отправилась к прионам самым мирным образом. Соплеменники собрались её хоронить, и сперва оттащили на тровант. Там много радовались, пили камышиху и жевали водоросли, приготовленные на поминки самой покойницей. Катали в пьяных ртах улиток и рыбу с камнями, пели, в общем, всем племенем на трованте отрывались, даже танцевали. Потом замотали шаманку в стебли трав и отнесли к корням цефалота совета. Огромный моллюск опутал крохотное тельце, подмял под себя и погрёб в иле, в основании. Никто не грустил. Даже яйценосцы, коих кроме меня в общине было семеро, особо не переживали — все приветствовали уход Сью к Первотворцам. Но кое в чём старуха ошиблась — при забурении её тело опустится, пожалуй, с нами вместе.

Тем временем оставался вопрос, что делать с дурацким Паркинсоном, и я решился на крайние меры: перенести его в самогонную кувшинку. Тем более, что многие в общине за прошедшие годы наловчились камышиху выдаивать дома, эксклюзивом она больше не являлась — болтливые джентльмены растрезвонили секрет сахарного камыша.

Как можно вскрыть сберегательную капсулу, не потревожив неуправляемого Макса? Я и тут исхитрился: объяснил цефалоту, что надо вытолкнуть пузырь в целом виде, отсоединив от себя как детку, и предварительно набрызгав туда побольше дофамина. Я вспомнил детский пляжный аттракцион — кого-то помещали в прозрачный шарик, и счастливый малыш качался на волнах, прыгая внутри. Только Макс не прыгал, а крепко спал. Проснись он — пузырю конец, а нам — морока…

Под присмотром Тенго я с джентльменами оттащил капсулу в кривой цефалот, отлучённый от общих корней, поместил в самогонную выемку и перепрофилировал с этилового спирта в нужный формат, а уж затем вскрыл один пузырь и зарастил другим. Джентльмены до отвала закормили кувшинку сахарным камышом, про запас, а пишу дорогое письмо я на случай, если придёт Женька, или кто другой человеческий, не умеющий смотреть цефалотные сны.

Ребята, не трогайте этот пузырь. Не будите лихо, пока спит тихо. Вам не справиться с ним, не подчинить, не уничтожить. В неумелых лапах Паркинсон — тот ещё геморрой. Лучше подкиньте в сосало сахара, и пусть дрыхнет, пока не сдохнет цефалот, надеюсь, я этого не застану. В любом случае помните: поднимете Макса — и мой «ребёночек» станет вашим. Так что желаю удачи и победы над тем, с чем вы там ебётесь, а я пошёл чесать яйца — и в катаклизмовую спячку. Превосходные сны, по слухам, заготовлены.

Крошик открыл глаза и во все свои острые зубы улыбнулся, глядя на Каа так радостно, будто ожидал славное приключение.

— Ну-у давай, — сказал он. — Вскрывай пу-узырь на счёт три. Раз, два…

Оборудка появилась словно сама по себе. Всё как полагается: в прорезиненных чехлах, в разобранном виде, с технической документацией — дорогая и новая — муха не еблась. Вдруг надулся уже виденный всеми пузырь, и ну выплевывать портативные установки, и были они почему-то замороженные, покрытые инеем, словно хек, забытый в морозилке. Вован, которого причастники плоти позвали сразу, едва сосок выбросил пузырь-Освободитель, просто протянул руку и, тужась от тяжести, перетащил на эту сторону сперва одну прибуду, за ней и остальные.

Светила чуть не плакал от счастья:

— Сработало! — бормотал он после, перебирая чертежи и схемы в кабинете бывшего начальника лагеря, где весь стол устелил бумагами. — А это что?

Он глянул на какую-то бумаженцию и схватился за сердце. От подручного ощутимо пахнуло болезненной радостью.

— Что там? — спросил Вован.

— Личное письмо, — пробормотал Светила, но листок протянул.

Когда его посадили, жена, конечно, развелась, но она, по словам Светилы, и так бы развелась с ним из-за несоответствия политической и социальной позиции, однако, пока работала нулёвка, письма с воли он получал, как и чай с сигаретами, жалела, а жалость — страдающая сестра любви.